Язык тишины (Сергей Калинин)
Звёзды здесь действительно другие. Не те, что светят над мирными городами — далёкие, равнодушные, почти декоративные. Здесь, над степью Херсонщины, они висят так низко, что, кажется, протяни руку — и соберёшь горсть холодного серебра. Млечный Путь рассекает небо, как река, вышедшая из берегов, и в этой первозданной щедрости космоса есть что-то почти насмешливое. Словно небо не знает, что творится под ним. Или знает, но молчит.
Я живу в посёлке, названия которого уже нет на картах мирного времени. Мы стали транзитной зоной — через нас летят в обе стороны. Наши дроны уходят на запад, всушные тянут на юг, к Крыму, потому что так ближе, потому что коридор через наши головы давно просчитан чьими-то штабными картами. Мы — точка на маршруте, не цель. Но когда на линии боевого соприкосновения начинается обострение, ВСУ шарашит по всему без разбора, лишь бы ужалить побольнее, и тогда прилёты случаются и у нас. В такие дни воздух становится густым и звонким, а земля вздрагивает, как живая.
Но я не об этом.
О совах.
Их тут великое множество. Я не знаю, всегда ли так было или они размножились за эти годы, почуяв ослабевшую руку человека, — но теперь их угуканье стало таким же непременным элементом местного пейзажа, как степной ветер и запах полыни. Они перекликаются практически круглосуточно. Летом, в короткие душные ночи, немного затихают, но стоит августу перевалить за середину — и этот перманентный, тягучий диалог возобновляется. Местные жители давно не обращают на него внимания. Сова здесь — как шум прибоя у моря: он есть, но ты перестаёшь его замечать, пока кто-то не спросит: «Слышишь?»
Я раньше думал: почему в фильмах про войну все разведчики ухают совой? Детство моё прошло на этих кинокартинах, и ночной совиный крик был для меня условным знаком, театральной придумкой режиссёров. Оказалось — нет. Это практически фоновый звук войны. Войны такой, какая она есть на самом деле, а не в кино. Здесь, в степи, ночью ты действительно слышишь сов почти всегда. И человек, ухнувший в темноте, растворяется в этом хоре, становится невидимкой. Потому я и понял, что разведчики в фильмах не придумывали — они просто копировали то, что слышали каждую ночь.
Но совы замолкают.
Я заметил это не сразу. Сначала было просто смутное ощущение неправильности, какой-то звуковой ямы, в которую проваливался вечер. Тишина наступала неестественная, ватная, и только спустя минуты я осознавал: совы молчат. Совсем. Все разом, будто невидимый дирижёр опустил свою палочку.
А через двадцать минут начинался гул. Сперва далёкий, на грани слышимости — скорее вибрация в костях, чем звук в ушах. Потом ближе, ближе, и вот уже небо наполняется низким, утробным жужжанием. Эшелон дронов. ВСУ шлют их волнами, и каждая волна — это двадцать минут тишины перед ней. Совы чувствуют их раньше любых радаров. Их чуткий слух — эволюционный дар ночного хищника — улавливает звук, который человеческое ухо ещё не способно различить. И они замолкают. Не улетают — остаются на месте, просто вжимаются в свои укрытия и ждут, пока опасность минует.
Я проверил это десятки раз. Ставил мысленные засечки, сверял часы. Двадцать минут до. И двадцать минут после того, как последний дрон растает вдали. Двадцать минут тишины — и только потом осторожное, пробное угуканье, словно одна из сов спрашивает: «Все живы?» И ей отвечают. И постепенно хор восстанавливается, набирает силу, и мир возвращается в своё привычное состояние.
Я привык к этому природному индикатору. Привык так, как моряк привыкает к барометру. И теперь, когда вечером наступает тишина — та самая, особенная, совиная тишина — мне становится тревожно. Не за себя даже. Просто мир снова сжимается, готовится к удару, и ты ничего не можешь с этим сделать. Можно только ждать.
