Часовой парижский разговор с Александром Ростиславичем Колчаком – внуком известного лидера белого движения – оставил в блокноте эту цитату. Сегодня о ней и разговор. Мы об Украине. В публичную хронику контактов вокруг городка Алешки не вошла встреча двух офицеров – российского и украинского. Оба – односельчане из бывшей УССР и, как минимум, однофамильцы. Общих знакомых они вспомнили, но почти кровную неприязнь друг к другу не скрывали. Что тогда гражданская война, которую Колчак-внук назвал братской и до конца не осмысленной?
Изображение: Царьград
В Париже, Чехии и Сербии изучение гражданской войны в России, в том числе, ее этносоциальных особенностей, как минимум, учитывалось. А у нас – как сказать? В советское время представления о соседях, во всяком случае их недавнем прошлом во многом базировались на истории революционного движения. В 1990?х – начале 2000?х годов, памятных, в том числе, чеченскими кампаниями, из наглядного кавказоведения мы могли опереться разве что на снесенный к тому времени грозненский памятник борцам за советскую власть – русскому (украинцу?) Николаю Гикало, чеченцу Асланбеку Шерипову и ингушу Гапуру Ахриеву.
Спасибо главе Чечни Ахмат-Хаджи Кадырову. Он расширил для меня, в 2002 году – замкомандующего федеральных сил на Северном Кавказе, представления о духовных, а заодно и повседневных приоритетах чеченцев. Расширил, например, через погружение в догматику Кунта-Хаджи – одного из северокавказских моральных авторитетов начала ХХ века. Это помогло избежать целого ряда ошибок.
Ситуация с Украиной не проще. Наши представления о ближайшем соседе во многом опирались на Переяславскую Раду с Богданом Хмельницким и предательство со стороны Мазепы. В остальном считалось, что мы друг с другом почти слились. Особенно после Великой Отечественной. Долгое время затушевывалась историческая дезинтеграция Украины на три зоны: во-первых, это пророссийский Восток, во-вторых, противостоящее «москалям» западенство, в?третьих, большинство жителей центральной части страны, так называемые селяне. Селянство – это концентрированное проявление хуторского прагматизма. Он выражается, прежде всего, в самоощущении, что от тебя ничего не зависит, да и сам ты никому ничего не должен. Поэтому – что успел, то и съел. Без политики и с ней. Впрочем, доверие «хуторян» к любым духоподъемным лозунгам тоже не требует «перевода»: «Тут брешуть, там брешуть. А Микола сам чув». Но многие сегодняшние «Мыколы» – потеряли близких. С соответствующей мотивацией. Тем более что ненависть как и любовь рациональному объяснению не поддается.
Как и политическое приспособленчество, порой изумляющее. В конце девяностых довелось присутствовать при одном из первых дипломатических назначений будущего министра иностранных дел Украины. Это происходило на фоне международной конференции, в ходе которой ныне экс-министр проявлял себя всяческим русофилом. Но тогда, откликнувшись на вопрос, кажется, немецкой журналистки, каким видит себя дипломат в новом качестве, интервьюируемый рассказал об украинском заслоне на пути российской агрессии. На резонный вопрос: «Ти шо, з глузду з’iхав?» – последовало чистосердечное признание: «Подошел бы русский журналист, я бы сказал другое». Увы, это не эпизод. Это во многом взгляд на мир и свое в нем место.
Разговор о нашем неминуемом будущем не менее актуален, чем военно-полевая хроника и ее внешнеполитический фон. Но сначала оценим три главных фактора, предопределивших наши сегодняшние отношения с Украиной. Во-первых, это история со времен Австро-Венгерской империи в конце XIX-го – начале XX века. Тамошние украинцы, прежде всего, по религиозным мотивам противопоставляли себя большинству малороссов, тем более, что таковыми себя не считали. Во-вторых, в конце 1930?х на этой почве возникло бандеровское движение. Было бы упрощением представить его как способ примкнуть к победителям Второй мировой в Европе, а заодно отомстить полякам. Нельзя недооценивать заряд преимущественной пассионарности западенцев, противостоящих аморфности упомянутых «селян». О «ворогах-москалях» тут и говорить нечего. Важнее – что, в?третьих. Это – реакция на победу Запада в холодной войне. Казавшийся незыблемым Советский Союз в 1991 году распался за полгода, обнадежив всех наших противников – открытых и ждавших, чем кончится дело.
Разрушение берлинской стены ровно 35 лет назад нами было воспринято как окончание холодной войны. На Западе же сочли, что за этим последует и распад России. Все прочие решили, что к победителям следует примкнуть, чем раньше, тем перспективнее. Отсюда – сначала «тренировочные» майданы, а потом и решающий – в 2014 году. Пропаганда, бытовые представления, потом обыденная культура, следовательно, образ жизни и поиск в ней своего места по нарастающей сыграли свою роль.
Сколько бы мы ни говорили об общих корнях, Украина в лице большей части своих сограждан уже впитала самостийность, пусть и пропагандистски утрируемую. Скажем больше: запальчивость на протяжении десятилетий многих украинских лидеров оставляла впечатление, что они не столько строят что-то свое, сколько продолжают разваливать «империю». Лозунг «Украина – не Россия» на этом фоне преобразовался в «Украина – это анти-Россия». Вопрос – станет ли Украина от этого «краще» – выпал из повседневности из-за своей вторичности. Собственные ошибки на пути к 14-му году – тема не менее острого, но другого разговора.
Сегодня мы – об экстренно возросшем значении прикладного украиноведения. Ибо осмысление будущего начинается с погружения в настоящее с оглядкой в прошлое. Пусть специалисты разовьют тему. Сегодня на Украине действуют более 10 центров изучения России. Это не считая многочисленных сугубо западных исследовательских платформ. А что – у нас? Что мы знаем об Украине, кроме как из публицистики? Разве что об отступлении ВСУ к Краматорску и дальше. А заодно абсурде нынешней украинской идеологии. Украина действительно считает себя первичным центром восточного православия и славянства, противостоящего нашей, то есть, монголо-татарской орде. Но одновременно и фронтом борьбы со славянством в смысле его раболепия у «московитах». С кем размовляти в поиске рационального будущего? Повторим еще раз: мирно развестись уже не получится. Вопреки Анкориджу и Абу-Даби. А методология межнационального примирения требует не столько обновления, сколько ее разработки едва ли не с нуля. В нашу общую с Украиной пользу – русский язык, а также украинские корни многих публичных лиц РФ.
Тему методологической основы подсказывают и сербские, так называемые, «этнокраеведы-историки – этнорегионални историчари». Сами они озабочены восстановлением контактов между до сих пор «обостренными краями» бывшей Югославии. В другом контексте мы бы не вспомнили их весьма категоричные, хотя и не лишенные смысла советы. Они – в цитатах: «займитесь своей Средней Азией – ее постараются поджечь. А пока у вас в повестке – Армения. Из нее будут делать христианскую «Чечню». Как из Черногории». Наиболее посвященные собеседники ссылаются на большевика-дипломата Чичерина: «Начинай с ближних. Остальные подумают и подтянутся». Но главное, что остается в поле первичного зрения – это превращение русофобии в централизующую Запад псевдорелигию. Ибо из христианства ничего другого не создашь.
Отсюда – второе направление усилий – более заостренное на ближайшие задачи. Суть вопроса: кто сегодня за кого – на Украине и в России? Как и под чьим влиянием эти люди себя чувствуют и проявят? В начале этого века вездесущий Киевский международный институт социологии – наследник одного из самых профессиональных центров изучения общественного мнения в Восточной Европе – привел цифры со ссылкой на 75 процентов опрошенных украинцев. Тогда их было 48–50 миллионов. Не менее 40 процентов граждан Незалежной сочли себя русскими «по происхождению и привычной среде проживания». Столько же не скрывали родственных связей с Россией. Сегодня это уже не столь актуально, но до конца вряд ли забыто.
Остальное – со ссылками уже на нас. Незадолго до 2014-го украинцами себя называли не менее 5 миллионов граждан России. Также не менее 5 миллионов уроженцев Незалежной потом нашли себя у нас и в Белоруссии. Речь идет о порядка 10 миллионов. Поспорьте с теми, кто знает больше. Но сегодня важнее знать, что делать дальше.
Оказываем ли мы влияние на умонастроения широкого круга украинцев – наших и тамошних? Наши сограждане все настойчивее спрашивают, какую позицию занимают здешние украинцы и как они влияют на дальних? Что толку обличать соседей в предательстве истории и веры, если 91?й год допустили мы сообща? Не понятно, как жители Незалежной реагируют на пророссийскую «Другую Украину». Она пока представлена тройкой-пятеркой медийных спикеров. Не востребован ли аналог более жесткой и осовремененной «Свободной Германии» времен Великой Отечественной? Но образ мирного будущего – тут нужно думать – более чем востребован.
Война, имеющая признаки не только межцивилизационной, но и гражданской, требует предметного, одновременно вдумчивого обращения ко всем ее участникам. Повторим, влияние на линию боевого соприкосновения обсудим в другой аудитории – противник тоже вдумчив. Да и тот факт, что наиболее мотивированные солдаты ВСУ движимы местью в логике гражданской войны, изначально снижает пропагандистский эффект. Другое дело, что «мстителей» – меньшинство. В остальном воздействие на своих и чужих должно быть взаимодополняющим и прозрачным.
Российское общество ждет прояснения наших перспектив: как далеко мы готовы наступать, насколько эти планы обоснованы? При всем уважении к журналистам и военкорам, выезжающим на линию фронта, необходимо очеловечивание и конкретизация разговоров с расширенным кругом соотечественников, а не повторение общих слов. Это мягко сказано.
Что в итоге? Перед нами – зримо замордованный близкий нам украинский народ с поколенческой деформацией. Кем этому народу быть – мстителями или созидателями? Что будет на следующий день после СВО? В нашу пользу – отсутствие у нас жажды мести. А пока покупая пачку болгарских сигарет Роgоnu (Родопи), западенец на всякий случай называет их в латинице – Погоню. Публицистики здесь не хватит.
* * *
В заключение еще один эпизод. Родились в один год, а потом и породнились три выходца из российского региона. Первый, закончив академию в Москве, стал большим украинским военачальником. Второй – его однокурсник – погиб в Чечне, оставив сына – российского офицера. Он-то и попал в плен к украинцам. По поводу вызволения родича третий вышел на первого. После матерно-бескомпромиссного телефонного диалога с взаимными угрозами первый все же выпустил пленного на белорусском погранпереходе. Это не исчерпывает тему, но оставляет надежду. Для начала более профессионального разговора, думается, достаточно.
Борис Подопригора, Парламентская газета
Поражение вражеских целей в Черном море и портах Украины
